Ключ к по­ни­ма­нию и сча­стью 4 часть

Мы осознаем те или иные вещи и думаем о них, мы желаем видеть и понимать те или иные вещи. Там, где есть воля, — это всегда интеллектуальный путь. Способности человеческого ума необычайно велики.

Что бы мы ни захотели сделать — будь то желание достичь объединяющего знания Божественного или желание изготовить самовращающийся рассекатель пламени, — всё это мы способны сделать, всегда добиваясь того, что сделанное оказывается достаточно эффективным и прочным.

Понятно, что многие из тех вещей, на которые обратили внимание современные люди, игнорировались их предшественниками. Соответственно, даже сама идея о том, чтобы ясно и плодотворно думать об этих вещах, оставалась неотчетливой не только в доисторические времена, но и до самого начала современной эпохи.

Отсутствие подходящих терминов и даже просто адекватного упоминания об этом, а, кроме того, отсутствие самого желания открыть эти необходимые инструменты мышления — вот две основные причины, по которым бесконечные возможности человеческого ума остались непроявленными на протяжении столь долгого периода времени.

Иная, на своёмуровне эквивалентная, причина состояла в том, что большинство из наиболее оригинальных и плодотворных в мире мыслителей были физически немощны, либо имели непрактический склад ума.

Поскольку это так и было, и поскольку ценность чистой мысли, аналитической или интегрирующей, везде была в большей или меньшей мере со всей отчетливостью признана, то все достаточно цивилизованные общества обеспечивали мыслителям определенную защиту от обычной напряженности и стрессов социального бытия.

Убежище отшельника, монастырь, колледж, академия, исследовательская лаборатория, нищенская чаша, покровительство богатых и современные гранты — это те меры, которые предпринимались, чтобы сохранить эту редкостную птицу — религиозное, философское, художественное или научное созерцание.

Во многих первобытных обществах условия жизни были тяжелыми и ни о каком излишке богатства говорить не приходилось. Зарождение созерцательного ума имело своей лицевой стороной борьбу за существование и социальное самоутверждение без всякой протекции.

Результатом, в большинстве случаев, было то, что такой индивид либо погибал в раннем возрасте, либо был настолько поглощен тем, чтобы просто остаться в живых, что у него не оставалось возможности обращать внимание на что-либо иное. Когда же это случалось, то преобладала философия грубого и жесткого, экстравертированного человека действия.



Все это проливает некоторый свет — достаточно слабый, правда, — на проблему вечности Вечной Философии.

В Индии писания почитались не как откровение, данное в тот или иной момент истории, а как вечное божественное послание, существующее незыблемо столько же времени, сколько существует сам человек или даже вообще все телесные или бестелесные существа, обладающие рассудком.

Такая же точка зрения высказывалась Аристотелем, который считал фундаментальные религиозные истины непреходящими и неразрушимыми.

Были взлеты и падения, периоды (буквально: «идущие по кругу дороги», или циклы) прогресса и регресса, но великий факт существования Бога как того, кто придал Первое Движение Вселенной, которая сама является частью Его божественного начала, — этот факт мы обнаруживаем всегда.

Что мы знаем о доисторическом человеке (и что мы можем знать о нём, если от него не осталось ничего, кроме каменных орудий, нескольких рисунков, изображений и скульптур), если все наши выводы о нём были сделаны на основе других, более документированных областей знания?

И что мы думаем об этих традиционных учениях? Мы знаем, что возникновение созерцательности, как в области аналитической, так и интегральной мысли, происходило достаточно часто у отдельных людей на всем протяжении истории.

Поэтому, есть все основания полагать, что это же происходило и в доисторические времена. Многие из таких людей умерли в раннем возрасте или были не способны проявить свои таланты. Но некоторые из них всё же выжили.

В этом контексте весьма замечательно то, что среди многих современных приверженцев «первобытного» можно найти два паттерна мысли: экзотерический для нефилософского большинства и эзотерический (он часто монотеистичен, с верой в Бога не только, как в силу, но как в доброту и мудрость) для посвященных.



И нет никаких оснований полагать, что для доисторического человека обстоятельства были более тяжелыми, чем для многих современных дикарей.

Но если эзотерический монотеизм того рода, который, естественно, приводит к рождению мыслителя, возможен в современных первобытных обществах, большинство из членов которых принимают политеистическую философию, приводящую, разумеется, к появлению человека действия, то подобные эзотерические доктрины могли существовать и в доисторических обществах.

Современные эзотерические учения являются производными высокоразвитых культур. Но остается тот характерный и многозначительный факт, что, несмотря на такое свое происхождение, эти эзотерические доктрины могут иметь значение и для некоторых членов примитивного общества, и они считаются настолько ценными, что заботливо сохраняются.

Мы можем видеть, что многие идеи оказываются немыслимыми вне соответствующего языка и контекста. Но фундаментальные идеи Вечной Философии могут быть сформулированы достаточно простыми словами, и переживание этих идей действительно может происходить мгновенно, независимо ни от какого языка.

Необычайные открытия и божественное вдохновение приходит иногда к маленьким детям, часто оказывая на них глубокое и надолго сохраняющееся впечатление. У нас нет оснований полагать, что если это происходит сейчас с детьми, имеющими ограниченный словарный запас, то этого не могло происходить в древности.

В современном мире (как говорили нам, помимо прочих, Вогэн, Трехерн и Вордсворт) ребенок имеет тенденцию роста за пределы своего непосредственного осознания по направлению к Первооснове вещей; а преобладание аналитического мышления оказывается фатальным, как для интуитивного и интегрального мышления, так и для «психического» и духовного уровней.

Погруженность в «психическое»[20] может быть — и часто является — основным препятствием на пути подлинной духовности. В первобытных обществах сегодня (и, предположительно, в отдаленном прошлом) именно с этим в основном связывалась способность к «психическому» образу мысли.

Но некоторые люди могут вырабатывать свои пути через области «психического» к подлинному духовному опыту, так же, как и в современном индустриальном обществе некоторые люди находят свои пути через преобладающую озабоченность материальными проблемами и через приверженность к аналитическому мышлению, к непосредственному переживанию духовной Первоосновы всех вещей.

Таковы вкратце причины, по которым мы можем предполагать, что исторические традиции (как восточные, так и нашей классической древности) могут быть истинными.

Интересно, что один из выдающихся современных этнологов оказывается в согласии с Аристотелем и ведантистами.

«Ортодоксальная этнология, — писал д-р Пол Радин в своей книге «Первобытный человек, как философ», — была не чем иным, как основанной на энтузиазме некритической попыткой применить теорию эволюции Дарвина к фактам социального опыта».

Далее, он добавляет, что «в этнологии не будет достигнут прогресс до тех пор, пока исследователи не избавят, наконец, себя самих и всех остальных от странного представления, что всё обладает историей; до тех пор, пока они не поймут, что определенные идеи и понятия являются предельными для человека, как социального существа, так же, как специфические физиологические реакции являются предельными для него как, для биологического существа».

Среди этих предельных понятий, по мнению д-ра Радина, находится и монотеизм, так как монотеизм часто является не более чем признанием некой одной скрытой и ноуменальной Силы, которая правит миром. Но иногда, монотеизм может быть действительно этическим и духовным.

Историческая мания XIX века и его пророческий утопизм имели тенденцию — даже в случае наиболее проницательных мыслителей — закрывать глаза на вневременной факт вечности.

Так, в трудах Т. Грина (Т.-Н. Green), посвященных мистическому единству, мы находим мысль, что оно является эволюционным процессом и, как видно из очевидных доказательств, тем состоянием, которое человек всегда имел способность достигать.

«Организм животного, имеющий свою историю во времени, постепенно становился носителем извечно полного сознания, которое, само по себе, не могло бы иметь истории, но история стала тем процессом, в котором организм животного стал носителем этого сознания».

Однако, в действительности, это справедливо только по отношению к периферическому знанию, которое, в самом деле, было следствием исторического развития.

Без большого периода времени и большого накопления умений и сведений, оно могло бы быть лишь неполным, несовершенным знанием о только лишь материальном мире.

Но непосредственное осознание «извечно полного сознания», которое составляет основу материального мира, является возможностью, случайно проявленной в отдельных человеческих существах на почти любой из стадий их собственного индивидуального развития, от детства до старости, и в любой период истории человечества.

* * *

«Тот, кто практикует самораскрытие, знает о бесконечно простирающемся вселенском милосердии. Ему дается освобождение от всеподавляющих требований Эго. И любовь Бога расцветает на этой почве». Парамахамса Йогананда, «Автобиография йога».

«Нет никакой ценности заниматься обсуждениями того, является ли какой-то один Путь лучше, чем другой; каждый человек, который вступает на Путь, соответствующий его характеру, и следует ему с полным усердием и искренностью, выполняет цель своего воплощения». Рэйнор Джонсон, «Великолепие, заключенное в тюрьму».

«Шаг для перехода от уровня ищущего ума к реализации Бога с помощью созерцания, может быть очень легким, но это остается величайшим достижением на уровне материальности и действия.

Действительно, не может быть полного просветления до тех пор, пока оно не будет найдено и сохранено на каждом из уровней сознания». Рэйнор Джонсон, «Великолепие, заключенное в тюрьму».


Эвелин Андехилл «Объединяющая жизнь»


«Познание духовных законов — это узы; знание этих законов — свобода; умение применить эти законы — мудрость».

Полный плод духовности — мудрое, преданное и исполненное любви служение, целью которого является возвышение человеческого сознания, — описывается в классической книге Эвелин Андехилл «Мистицизм» (1911) под названием «объединяющая жизнь» (Unitive Life).

Это характерно для мистического восхождения к божественному, когда внутренний опыт всё больше и больше проявляется во внешнем поведении, так как мистик видит, что в реальности, на самом деле, нет разделений на «внутреннее» и «внешнее».

И то и другое — это только различные аспекты Единой Великой Истины Существования. Человек, реализовавший Бога, видит «не имеющее швов[21] одеяние» Бытия и, видя его, начинает естественно, приводить свою деятельность во всё большее и большее соответствие со своей пробужденностью.

Во всём многообразии действий, которые могут быть совершены, для него присутствует Бог, потому что всё есть Бог, и только лишь Бог.

Эвелин Андехилл в своёмисследовании мистического пути выделяет пять стадий в процессе самотрансценденции и возвращения к Первоистоку:

· пробуждение, или изменение;

· самопознание, или очищение;

· озарение;

· «тёмная ночь души»;

· единство, или объединяющая жизнь.

Об этом финальном состоянии, которое является истинной целью мистического поиска, Андехилл говорит так: «Абсолютная жизнь не только ощущается и понимается душой, вызывая в ней наслаждение, как при озарении, но становится единой с ней».

И это неизбежно понуждает человека к активности, которая в мире, но в то же время, не от мира[22]. Если такие люди вовлекаются в мирскую активность, они делают это таким образом, что очищают и освящают свою деятельность, самоотверженно принося себя в жертву славе Бога и делу освобождения человечества.

Этим благословлены и наши жизни. В приводимой ниже подборке автор мастерски описывает, как «внутреннее» и «внешнее» в объединяющей жизни действуют вместе и какова «награда» на пути духовных исканий тому, кто становится просветленным на вершине процесса самотрансценденции.

* * *

Что такое «объединяющая жизнь?» С тех пор, как нормальный человек узнает немного больше о своей собственной истинной личности и ничего вообще не знает о Божестве, традиционное объяснение «Жизнь, в которой воля человека объединена с Богом» становится всего лишь эхом этого вопроса в его усиленной форме и не имеет пока еще реального значения для ума ученика.

Единственное, что мы могли бы узнать, — конечно, лишь инстинктивно, — это ее характер, так же, как знаем мы, может быть, и не имея возможности выразить это словами, характер нашей собственной нормальной человеческой жизни. Но даже это, конечно, невозможно.

Ведь речь идет о финальном триумфе духа, цветке мистицизма, высшей ноте человечности: это та завершенность, к которой стремится вся созерцательная жизнь с ее долгим ростом и интенсивными упражнениями.

Мы можем видеть небольшую, но постепенно возрастающую группу героических фигур, живущих на трансцендентном уровне реальности, которого мы, погруженные в убогую иллюзорную жизнь, не способны достичь; это дыхание в такой атмосфере, истинное качество которой мы не можем себе представить.

Есть много других моментов в нашем исследовании духовного сознания, в которых мы, в большей части того, что нам известно, должны полагаться на непосредственные свидетельства мистиков, которые только и могут сказать что-либо о характере той «более богатой жизни», которой они достигли.

Тем не менее, мы не полностью зависим только лишь от этого источника информации. Особенность объединяющей жизни такова, что она часто проживается, в том числе в своих высших и наиболее совершенных формах, в повседневном мире; ее работа протекает на глазах у других людей.

Подобно тому, как закон наших тел гласит «земное — земле», таков же, как это ни странно, закон наших душ. Человеческий дух приходит, наконец, к полному осознанию реальности, завершая этим цикл бытия, и возвращается назад для того, чтобы оплодотворить собой те уровни существования, из которых он вырос[23].

Поэтому, противники мистицизма, которые легко выводят близкую им по духу мораль из «болезненного и одинокого» образа жизни созерцателей на раннем, ученическом, этапе их мистического пути, часто сталкиваются здесь с неприятным для них зрелищем, когда мистик выступает в роли пионера человечества, как весьма практичный человек, обладающий острой интуицией, — художники, исследователи, религиозные или социальные реформаторы, национальные герои или «великие активисты» среди святых.

С помощью сверхчеловеческой природы того, чего эти люди достигли, мы можем представить себе масштаб той сверхъестественной жизненной силы, которой они обладают.

Все вещи происходят так, как надо, и все победы достижимы для св. Бернарда или св. Жанны д'Арк, св. Екатерины из Сиены, св. Игнатия Лойолы, для св. Терезы или для Джорджа Фокса — всё это трудно объяснить, если не предположить, что эти великие души действительно имели более тесный, более интимный, чем у их последователей, контакт с той жизнью, «которая — свет для людей».

Для нас возможны два направления исследования: во-первых, сравнение и разъяснение того, что сами мистики рассказывают нам о своёмтрансцендентном опыте, и, во-вторых, свидетельства, вытекающие из их жизни, о наличии в них некоего источника сверхъестественной активности и об их контакте с некими глубинными уровнями жизненной силы.

В-третьих, мы имеем в своёмраспоряжении и такую критическую вещь, как психология, хотя она, конечно, в случае таких гигантов духа, должна применяться с особой осторожностью, объединяющая жизнь, хотя она часто проживается в мире, не принадлежит миру.

Она принадлежит иному уровню бытия, возникая из того, что невыразимо с помощью речи и что неподвластно даже желающей всё измерить силе человеческого познания. Мы из глубины нашей приземленности можем уловить лишь отблеск истинной жизни этих избранных духов, вознесенных на вершины.

Они слишком далеки от нас, они дышат иным воздухом: мы не можем достичь их. Тем не менее, невозможно переоценить их важность для человечества. Это наши «посланцы» к Абсолюту. Они выражают собой стремление человечества к возможности постоянного, необратимого достижения подлинной реальности; они приносят нам свидетельства о практическом качестве трансцендентной жизни.

По словам Эйкена, они «свидетельствуют о триумфе Силы Духа, как чего-то такого, что отличается от того общего для всех духовного начала, которое лежит в основе жизни и борьбы за самосохранение»[24], о действительно возвышающей жизнь силе любви Бога, когда человеческий дух свободно раскрывается этой божественной любви.

Обращаясь, в первую очередь, к свидетельствам самих мистиков, мы обнаруживаем там попытки описать объединяющую жизнь, и эти попытки связаны с двумя основными формами символического выражения: обе весьма небезопасны и содержат в себе возможность злоупотребления ими, и обе дают достаточно поводов для жесткой критики со стороны враждебно настроенных исследователей мистицизма.

Мы также обнаруживаем, что, как мы и могли рассчитывать на основании опыта нашего предыдущего столкновения с символами, которые используют созерцатели и те, кто переживает экстаз, эти обе формы символического описания принадлежат преимущественно мистикам трансцендентно-метафизического и интимно-личностного типа, сущность пути которых, в своёмчистом виде, состоит в противопоставлении себя другим людям.

1. Мистик метафизического типа, для которого Абсолют является внеличностным и трансцендентным, описывает свое финальное достижение этого Абсолюта, как обожествление, или полное превращение самого себя в Бога.

2. Мистик, для которого интимное и персональное общение с Абсолютом[25] является той формой, с помощью которой он лучше ощущает реальность, говорит о завершенности, совершенстве и постоянности такого общения в форме духовного брака его души с Богом.

Очевидно, что оба эти названия — обожествление и мистический брак — являются попытками передать сущность того состояния, которое мистик переживает во всей своей полноте, не анализируя его.

Они используют отношение к несомненной реальности этого состояния так же, как наши теории используют для объяснения природы и жизни учения о жизненных процессах в человеческом организме. Они стоят того, чтобы исследовать их, но мы не поймем их до тех пор, пока не исследуем саму ту высшую жизнь, которую эти понятия пытаются объяснить.

Язык, к которому принадлежат выражения «обожествление» и «духовный брак», — это язык темперамента, и он относится, скорее, к субъективному переживанию, чем к объективному факту.

Эти слова, с одной стороны, описывают признание мистиком тех глубоких изменений, которые происходят в его собственной личности[26] — трансмутация его собственной «соли», «серы» и «ртути» в духовное «золото», — а с другой — восторженное совершенство его любви.

Следовательно, с помощью сравнения этих символических реконструкций, открытием и выделением тех общих факторов, которые были скрыты в каждом отдельном случае, мы, возможно, сможем узнать что-либо о самом том фундаментальном факте, который каждый из мистиков пытался описать.

Мистики описывали определенные симптомы, как необходимое предварительное условие и, в то же время, как признаки и плоды состояния объединяющей жизни; это тоже может помочь нам определить характер этого состояния.

Прежде всего, это факт предварительной полной «сдачи», капитуляции своего Эго, превращение себя в «ничто», к чему ведет испытание «темной ночью души». «Это, — говорит Джулиан из Норвича, — является причиной того, что у души не остается никакой опоры, так как все вещи превращаются в ничто.

Когда это происходит, это освобождает душу для любви к Тому, Который есть всё, и делает душу способной обрести духовный покой»[27]. Только совершенно бесстрастная, «превращенная в ничто» душа «свободна», и она, как говорится, становится тем зеркалом, в котором отражаются все отдельные души.

Достигаемое при этом состояние объединяющей жизни является, в сущности, состоянием освобождения и дает возможность душе, подобно Сыну Отца, участвовать в вечной жизни. Основные признаки самого этого состояния следующие:

1) полное поглощение в интересах Бесконечного, благодаря чему Оно входит в душу;

2) осознание того, что душа разделяет силу Бесконечного, действует с помощью Его, Бесконечного, авторитета, результатом чего является полное чувство свободы и неуязвимой безмятежности, что, как правило, обычно направляет душу к тем или иным формам героических усилий или творческой активности;

3) утверждение в душе некоего центра энергии, «жизненной силы», действительного источника духовной витальности в человеке.

При наличии всех этих симптомов и их воздействии на всю жизнь того человека, в котором они проявились, мы можем с уверенностью сказать, что, с точки зрения психологии, это имеет отношение к трансцендентным факторам бытия, которые и порождают эти характерные состояния и действия... Дальше мы будем обсуждать объединяющую жизнь как:

1) то, чем она кажется с точки зрения психологии;

2) как она описана для нас теми мистиками, которые использовали термины, связанные либо с

а) обожествлением, либо

б) с «Духовным Браком»;

3) в завершение, мы обратимся к примеру тех, кто жил такой жизнью, и попытаемся, насколько это нам удастся, понять это явление во всей его органической целостности.

1. Признаками чего, с психологической точки зрения, являются различные феномены объединяющей жизни? Психолог мог бы сказать, что они отражают финальное и успешное утверждение той высшей формы сознания, которая боролась за свое преобладание на протяжении всего мистического пути.

Глубочайшие и богатейшие уровни человеческой личности теперь достигают света и свободы. Самость человека, как бы, создается заново, трансформируется и становится объединенной; и, вместе с прекращением душевных потрясений, сила освобождается для новых целей.

«Начало мистической жизни, — говорит Делакруа, — вводит в жизнь индивида или группы такие состояния, которым можно дать определенные характеристики, образующие, так сказать, особую психологическую систему.

Выражаясь в подобных терминах, можно говорить, что происходит подавление ординарных аспектов личности и по мере развития этой системы утверждается новая личность, обладающая новым методом чувствования и действия.

Результатом ее роста является трансформация личности; примитивное сознание Эго отбрасывается и заменяется на более широкое сознание; происходит полное исчезновение чувства своего «Я» в Божественном и замена ограниченной самости на Божественную Самость»[28].

Мы даем философское содержание этой концепции для того, чтобы говорить дальше о том, что человек в этом состоянии всеединства, с помощью замены «примитивной» самости на божественное начало, достигает, наконец, подлинной свободы, «входит в плодотворность первоистоков реальности»[29].

Так этот человек открывает новые пути для протекания в себе этой триумфально движущейся силы, которая является самой сущностью реальности; она пересоздает заново его сознание, и в благодатности этой тотальной регенерации «трансплантирует душу в ту Универсальную Жизнь, которая не чужда нам самим»[30].

С помощью установления контакта с этой универсальной жизнью, с этим «исполненным энергии словом Бога, которое не содержится ни в чем»[31] — из этого глубокого уровня бытия, на который переходит человек, вырастает новая, полностью адаптированная к этому уровню личность — в ней проявляется необычайная сила, нерушимый покой и та сила справляться с любыми обстоятельствами, которая является одним из наиболее характерных признаков объединяющей жизни.

«Это скрытая и существующая всегда личность высшего типа»[32], которая выдает на поверхность обычной самости постоянную и настойчивую информацию о ее бытии на каждой стадии мистического роста, — эта вечная и подлинная самость сейчас сознательно проявляет свое предназначение и, наконец, начинает полностью быть.

В своёмпутешествии через «темную ночь души» эта подлинная самость завоевывает и захватывает последние непокорные элементы характера.

Нет больше ограничений для любых действий и для глубочайшего восприятия, для всемогущей интуиции Абсолюта; нет больше зависимости от непредвиденных случайностей в различных психических состояниях, возникающих при созерцании и экстазе.

Анима и анимус объединяются. Мистик, наконец, разрешает парадокс Стивенсона, и теперь в нём нет двойственности, а только единое.

2. Я полагаю, мистик, описывая эти состояния, будет передавать это своими собственными словами и выражениями, которые находятся за пределами психологии.

Он будет говорить, что его связь с трансцендентной реальностью, его соединение с Богом, сейчас, наконец, полностью установилось и что его душа сейчас полностью пронизана этим, подобно тому, как море пропитывает губку, — тем океаном любви и жизни, которого он достиг.

«Да, я живу, — не я сам, а Бог во мне». Он осознает, что сейчас он проходит процесс последнего освобождения от любой нечистоты, от разделенности, отдельности и становится, пользуясь мистическими выражениями, «тем, что он видит»[33].

По словам суфийского поэта, теперь мистическое путешествие ведет уже не только к Богу, но в Бога. Он достигает здесь и сейчас того состояния, к которому магнит Вселенной притягивает всех живых существ.

Идя через чередующиеся периоды радости и мучений, по мере того как его духовная сущность пробуждается, обретает силу и проходит через испытания в огне любви и страдания, он внутренне осознает, что движется к определенной цели.

И, если он действительно великий мистик, он также осознает, что эта цель является не столько актом познания, пусть даже интенсивного, ликующего и возвышенного, сколько достижением новых условий бытия, достижением исполнения и свершения той любви, которая непоколебимо и непреклонно заставляет его быть тем, чем он есть.

Можно сказать, используя образ алхимиков, что огонь любви проделывает свою работу: мистическая «ртуть» мудрости — это скрытое сокровище, этот кусочек подлинной реальности в нём — полностью трансмутирует «соль» и «серу» ума и чувств. И белый камень озарения, эта величайшая драгоценность, будет обретен в алхимическом тигле.

Итак, великое делание завершено, последние несовершенства преодолены, и внутри себя найден «благородный эликсир» — золото духовной человечности.

Мы уже говорили, что мистик внеличностного типа — искатель трансцендентного Абсолюта — имеет склонность описывать свои искания на языке обожествления.

Объединяющая жизнь неизбежно значима для него, так же, как и для всех, кто ее достигает, как нечто, что бесконечно превосходит всю сумму отдельных ее признаков; как нечто, что обычный человек не может даже надеяться понять.

Приходя к этому, мистик провозглашает, что он теперь становится «частью Божественной Природы», достигнувшим плодов реальности. Отныне мы «только лишь наблюдаем «то, что есть», и учение об обожествлении является естественным и логическим результатом стремления к этой цели.

«Кто-то может спросить, — говорит автор «Theologia Germaniса», — что значит быть частью Божественной Природы, или быть Богоподобным человеком (буквально: uergotter, «обожествленным»)? Ответ таков: это тот человек, который озарен и наполнен Вечным Божественным Светом, кто воспламенен Вечной Божественной Любовью, — это обожествленный человек, ставший частью Божественной Природы»[34].

Конечно, слово «обожествление» не является научным термином. Это — метафора, средство художественной экспрессии, пытающейся передать тот трансцендентный факт, который находится полностью за пределами человеческого понимания и у которого нет эквивалента в человеческой речи; тот факт, о котором Данте, когда он видел святых, как лепестки вечной розы, говорил, как о «скрытом тенью»[35].

Поэтому, мы можем знать не само бытие Бога, и даже не большую часть его. Утверждение же о том, что душа становится единой с Богом, может передать нам лишь экстатическое впечатление, но никогда не может дать точной информации, за исключением, конечно, тех редких индивидов, которые сами переживали эти высшие состояния, принимая это утверждение, как истину.

Предельно ясный взгляд на вещи и внимательность в чувствах (исключающие пантеистические интерпретации и дающие отпор обвинениям в том, что мистики-экстремисты проповедуют уничтожение своего «Я», считая себя, при этом, эквивалентными Богу), оставляют нас без всяких сомнений в том, что мистики в этом достигают вполне конкретного переживания, естественного для тех, кто достиг высших уровней духовной витальности.

Такие выражения употребляются преимущественно теми мистиками, для которых реальность является скорее местом или состоянием, а не личностью[36] и которые одобряют в описании ранних стадий своего путешествия к Богу такие символы, как возрождение или трансмутация.


3049218995936001.html
3049272061025546.html
    PR.RU™